Деревенские истории Савелия Грача
А дело было так.
Укутавшись в старенький коричневый плащ с приподнятым воротником, словно сошедший с экрана телевизора агент уголовного розыска, а в прошлом ведущий юрисконсульт известного колхоза не существующей уже страны, вошёл в полупустой вагон Савелий Илларионович Грач.
Заняв место возле пыльного окна, заворожено смотрел он в глубину утреннего неба.
Тем временем электричка медленно наполнялась всевозможными запахами, звуками, криками, смехом, разговорами, приобретая смысл своего существования в цепочке транспортной эволюции.
Его внимание привлёк долговязый молодой человек, безуспешно пытавшийся познакомиться с впереди идущей по вагону девушкой.
Потерпев фиаско, ловелас поставил огромный походный рюкзак на сидение и уселся напротив.
Некоторое время попутчики с любопытством разглядывали друг друга.
Парень был в джинсах с большими дырками на коленях – похоже, он даже гордился ими. И это выглядело в глазах пожилого представительного мужчины ещё более смешно и нелепо. Он вообще никак не мог понять моду носить специально испорченные вещи. Во времена его молодости, а это было послевоенное голодное время, как бы тяжело ни было, люди старались выглядеть опрятно. Он вспомнил, как мать всячески чинила одежду, как наказывала беречь её для младшего брата…
Электричка дёрнулась, и перрон начал плавно отдалятся, скрываясь в череде амбаров и складов, которые в течение многих лет вырастали вдоль одесской железной дороги подобно грибам.
– Савелий Илларионович Грач. С кем имею честь ехать? – нарушив молчание, почтительно и добродушно обратился он к молодому человеку.
– Константин. Костя.
Юноша аккуратно пожал, высохшую от времени и ставшую похожей на восковую фигуру, руку попутчика.
–Я так смотрю, кроссовки у вас, Костя, отменные. Даже жалко в таких по грязи-то местной ходить. И куда же вы едете?
– В Балту. Я ветеринар. Ну, почти.
– А сапоги-то у вас, почти ветеринар, есть?
– Нет, – доставая из кармана ветровки наушники, ответил Константин.
– Э…эх. Без них вам, Костя, никак нельзя. Хорошие сапоги в этих местах – первое дело.
«Горячие пирожки», «пирожки горячие с пылу, с жару…» разносился бархатный голос добротной и весёлой продавщицы, занявшей всё пространство между сидениями вагона.
Источающий аромат свежеиспечённого в бурлящем подсолнечном масле теста, начинённого картошкой и приправленное жареным лучком и капустой спровоцировал новый виток в непринуждённой беседе попутчиков.
Савелий Илларионович достал из своего старенького саквояжа завёрнутое в газетку кольцо домашней колбасы и отломив от него приличный ломоть, передал новому знакомому, снабдив его также куском душистого хлеба и сочным, пупырчатым огурчиком.
– Молодежь должна много и хорошо кушать, – причитал он, с удовольствием наблюдая за уплетающим в обе щеки будущим ветеринаром, в чьих светлых и совсем ещё детских глазах отражались облака и хлебная мякушка.
– Сапоги в этих местах – первое дело, – продолжал своё напутствие пожилой человек. Только сапоги сапогами, а иной раз и в такую историю с ними можно попасть… Эээ…Помню, приключился с моим другом из-за них такой вот случай.
Приехали мы на практику, совсем как вы молодые, важные в одну маленькую, забытую всеми деревню. Да и деревней-то этот населённый пункт нельзя было назвать. Деревушечка, скорее. Широкая улица, домов пятьдесят, да три колодца на всех. Идти до неё от железной дороги километров пять, не меньше. Ни тебе асфальта, ни электричества, вообще ничего. Тогда только-только начали кое-где устанавливать столбы для электропередачи.
Жиденькие заборчики, наряженные глиняными кувшинами и сапогами, покосившиеся от тяжёлой жизни мазанки, снующая по всей деревне пернатая живность, вот и все достопримечательности.
А земля – чистый чернозём. Ежели дождь или мокрый снег, то всё, пиши – пропало. Затягивало как в масло. Помню, ещё в году шестидесятом, табличку поставили «Лечебные грязи». И лечились этой грязюкой так, что иной раз всей деревней транспорт начальства районного из неё вытаскивали.
Развлечений никаких. Клуб только заложили. Библиотека в соседней деревне. Такое было время.
И кинулась ему в око одна барышня. Красивая – кровь с молоком, румяная, словно булочка из печи, косы до пояса чёрные. Растягивая каждую гласную, смаковал Савелий Илларионович.
– Начал мой знакомый мимо их забора ходить, а она, та самая Катюша, замужем была, муж у неё комбайнёр, здоровенный такой мужик, – делая акцент на слове «здоровенный», продолжал рассказчик.
– И друг мой то воду с колодца ей принесет, то просто так заглянет – погоду обсудить. А однажды замечает он, что и она к нему неравнодушна. Вот и случилась у них взаимность, понимаете, молодой человек?
Произнося это, Савелий Илларионович, прищурил один глаз и нарочито понизил тон.
Костя кивнул.
– Он даже стихи начал писать. Смешно вспомнить. А в начале июля начался сбор урожая. В тот год урожай был отменный. Тогда – не то, что сейчас. Это сейчас компьютеры да комбайны радиоуправляемые. А тогда на отдалённых полях колхозники по месяцу жили: с рассвета до заката – в поле, а потом на стан, там ночевали и опять в поле. Это вам не по кнопкам тыкать, — с ухмылкой, раскачиваясь в унисон электричке, вспоминал Савелий Илларионович.
– Одним словом, только комбайнёр уехал, друг мой тут как тут. Привёл себя в порядок, начистил новенькие кирзовые сапоги и, затаив дыхание, дождался ночи. Только они уединились, как вдруг в окна ворвался яркий свет фар.
По звукам с улицы, стало ясно, что муж Катерины вернулся и вот-вот войдёт в дом. Не помня себя от страха, он быстро схватил со стула первые, попавшиеся ему на ощупь вещи, впрыгнул в сапоги – как потом оказалось, комбайнерские 45-го размера – и сиганул в окно.
Думал: «Спасён!» — да не тут-то было! В ту ночь пошёл ливень. А местность, я говорил, бездорожная, грязь такая, что наступишь – не выберешься, – почти полушёпотом, наклонившись всем телом вперёд рассказывал Савелий Илларионович.
– В одном нижнем белье, с вещами в руках и, как оказалось, в комбайнёрских огромных сапогах бежит он, стало быть, а сапоги, чтоб их, как ласты шлёпают по лужам. Пока, в конце концов, споткнувшись, не влипает он в настоящую трясину. Да так влипает, что не туда, не сюда – приклеился этими ластами, чтоб их, намертво.
И вот стоит этот бедняга под ливнем с вещами, застрявши в болоте, и видит, как огромная фигура комбайнёра налетает на него и начинает колотить палкой. По правильному разумению ему бы выскочить из этих сапог да бежать. Но нет — стоит и терпит. Один удар — «хрясть», затем второй — «хрясть». Тело ноет от боли, а он всё стоит.
Константин принялся хохотать, держась за живот и вытирая слёзы.
Немного успокоившись, он спросил:
– Кто же его спас?
– Счастливый случай, — ответил Савелий Илларионович, — муженек так увлёкся телесными наказаниями обидчика, что, неудачно поставив ногу, сам увяз в грязевой ловушке, потерял равновесие и упал. Тут наконец опомнившись, друг мой быстро выскочил из этих, чтоб их, сапог, и, спотыкаясь, спасся бегством – уже босиком.
В общем, оказалось, что из-за ливня работы в полях приостановились, и бригадир решил, что будет лучше переждать непогоду дома. Всех колхозников сразу развезли по домам.
Попутчики рассмеялись. Один звонко, улыбаясь на все тридцать два ровненьких зуба, другой – аккуратно и бережливо, прикрывая вставную челюсть рукой.
За окном мелькали деревья и крыши домов. Воздух в вагоне время от времени наполнялся сигаретным дымом, попадавшим через отрытую в тамбур дверь.
– Вот и моя станция. Счастливо оставаться. И помните, Костя, про сапоги. Чужих не одевайте, но и свои никому не отдавайте, – полушутя напутствовал Савелий Илларионович.
Аккуратно придерживаясь за спинки сидений, он неспешно направился к выходу.
Проводив его взглядом, уже практически дипломированный ветеринар обнаружил между сиденьем, где только что сидел рассказчик, и стенкой электрички маленькую книжечку. Костя подумал, что пожилой человек обронил её, когда вставал с места. Он хотел было догнать старичка, но было уже поздно – двери закрылись и Савелий Илларионович скрылся в глубине небольшой станции.
Немного раздосадованный юноша взял в руки найденную книжечку и принялся её рассматривать. Обложка сохранилась лишь частично. На уцелевшей части большими буквами он прочёл «Деревенские истории Савелия Грача». Перелистывая зачитанные страницы, он наткнулся на рассказ про сапоги, воскликнув при этом
«Ай да дед!» — воскликнул Константин, изучая находку.
В это же самое время по широкой асфальтированной улице, оснащённой водопроводом и разными электрическими проводами, согревшись в тёплых майских лучах, шел Савелий Илларионович.
А возле забора, украшенного в ряд глиняными горшками и кирзовыми сапогами, всматриваясь в лица прохожих, его встречала всё такая же румяная, как и много лет назад, Катюша.
Ставшие редкими облака более не спасали от беспрепятственно проникающего сквозь пыльные окна электрички солнца, и молодой человек, прячась от его ослепляющих лучей, был вынужден пересесть на освободившееся место напротив.
В полупустом вагоне стало тихо. Телефон разрядился и оставил его без музыки и социальных сетей. Костя решил скоротать время за чтением найденной книги. Итак. Следующим за «Сапогами» следовал рассказ «Вилы».
«Вилы»
А бывает и такое.
В утопающей в богатых садах Антоновке, где мне посчастливилось некоторое время жить и работать, в деревне ничем особо не отличающейся по укладу жизни и скудной архитектуре скромных сооружений от других сёл, жил и трудился на местечковой ферме скотник Николай – он же телятник, он же заведующий скотным двором.
Тридцать лет добросовестно и щепетильно выполнял он возложенные на него обязанности: вычищал коровник, подготавливал и разносил корма, раскладывал подстилки из соломы, обеспечивал водопой и ухаживал за телятами. Однажды, как образцовый работник, он даже был премирован руководством и получил грамоту.
– Бог в помощь, Николай! – гремя вёдрами и языками, здоровались с ним фактурные доярки, появляющиеся на ферме несколько раз в сутки.
– Угу! – мычал он в ответ, разнося по кормушкам заготовленные заранее комбикорм.
Несмотря на всю свою угрюмость, подчёркиваемую глубокой поперечной морщиной над переносицей и придающей его заросшему щетинистому лицу напускную суровость, скотник был любимцем говорливых, пропахших парным молоком доярок. Во-первых, потому что не пьющий! А во-вторых, потому что, во-первых!
И каждый новый день его ничем не отличался от предыдущего. Загоревшие на солнце руки за время трудной работы, потрескались и приобрели землянистый оттенок, словно бородинский хлеб, а крупный крылатый нос давно привык к разъедающим запахам коровника, который, не смотря на все его старания, ввергал случайных посетителей в обонятельный шок.
В сентябре после уборки хлеба, когда на помосте выросли растянутые округлой формы стога золотистой высушенной и аккуратно спрессованной соломы, вся деревня собралась на Обжинки — древний украинский праздник урожая. Закололи кабанчиков, поставили над костром огромный казан с шурпой… Да вот незадача – одна тушка исчезла. Испарилась. Как иголка в стогу сена. Начали искать – да куда там. Будто ноги выросли.
А тут ещё в коровнике случилось пополнение. Так что праздник праздником, а Николаю надо ехать за свежей соломой для подстилки новорожденному.
Он закинул вилы в прицеп и завел трактор. Выехав за пределы деревни, скотник резко развернулся и остановился у шестиметрового стога. Заглушил мотор и выскочил из кабины.
Отсюда Антоновка была как на ладони: растянувшаяся вдоль дороги словно извилистая река, озаряемая светлячками. Сентябрьский воздух был полон запахов скошенной травы и полевых цветов.
Николай взялся за вилы и деловито начал набрасывать солому в прицеп.
Но вилы вдруг обо что-то упёрлись. Николай поднажал — и вдруг…
– АААА!
Из-под соломы раздался истошный крик. Скотник, оцепенев, отпустил рукоятку.
– Да чтоб тебя! – раздалась ругань, перемешанная с визгом и рыданиями.
Из стога сена в обнимку с тушкой кабанчика выполз корчащийся от боли местный воришка с четырьмя кровоточащими ранами в мягких тканях чуть ниже поясницы — как раз по числу зубцов вил.
Оказалось, он спрятался туда вместе с добычей, когда заметил, что в его сторону едет трактор. То ли от испуга, то ли от болевого шока, но вместо того чтобы бросить тушу или хотя бы зарыть её в соломе, он вцепился в кабанчика мёртвой хваткой.
Скотник быстро взял себя в руки, подхватил раненого вместе с тушкой и водрузил в прицеп к тому моменту, заполненный почти до краёв соломой.
Так и повёз он их – воришку с кабанчиком – через всю деревню прямо к костру, единственному месту, где он мог найти в этот праздничный вечер ветеринара, поскольку фельдшера в деревне не было, а в районную больницу раненый ехать отказался напрочь.
Делом, разумеется, не заинтересовались ни в милиции, ни в прокуратуре – случай малозначительный, травмы не тяжкие, а похищенное имущество – тушку благополучно съели в этот же вечер.
По просьбе односельчан Николаю с почестями вручили грамоту как борцу с преступностью, а вот воришке – те самые вилы с открыткой «На долгую память!». Не берусь судить сколь долгой оказалась у него память, только в Антоновке его больше не видели.
Костя улыбнулся и посмотрел в окно. Солнце стеснительно скрылось за грозовыми тучами. Стало темно и душно. Собирался дождь. Прав был его попутчик. Нужны сапоги.
Перелистнув страницу, он принялся читать следующий рассказ.
«Поминки»
Поминки в деревне, как и свадьбы, справляются пышно, столы накрываются такие, чтобы никто даже подумать не мог, что чего-то не хватает. Для этого богатые выставляют гостям всё свое добро, бедные – влезают в долги, чтобы не ударить в грязь лицом.
Однако деревенские свадьбы и поминки объединяет то обстоятельство, что не одно, не другое события не проходят без какого-нибудь конфуза. Так случилось и на этот раз.
Накануне моего приезда умерла старенькая бабушка Нина, любимица местной ребятни, которых, за неимением собственных внуков, она регулярно баловала пирожками, калачами и конфетами.
Немногочисленные родственники организовали усопшей достойные похороны, чтобы каждый мог удостовериться воочию, как ценили они её и уважали. По всем неписанным, но укоренившимся в общественном сознании правилам, был организован по – богатому убранный поминальный стол.
Для всех присоединившихся к траурному обеду были заготовлены ритуальные подарки, представляющие собой носовые платочки и сладости, завёрнутые в отрезы материи.
Слух о поминках, как эхо в считанные часы проник в каждый дом и к местной столовой в скорбной тишине потянулись односельчане, чтобы проводить покойную в последний путь и получить в память о ней те самые носовые платочки.
Я шёл на поминки не по обязанности, а скорее, по совести. Мы были мало знакомы, но мне казалось, что я потерял кого-то очень мне дорогого. Я несколько раз помогал ей с документами, а она в каждый мой приезд приносила мне угощения. Как-то пришла с узелком в руке. Думал — опять пироги, а она — шапку примерить принесла… Уж такая она была.
Возле местного универсального деревенского магазинчика «Сильпо», где на полках в дружном соседстве ютились хозяйственное мыло и бутылочки игристого, спрятавшись под раскидистой айвой, сидели двое.
Оба, работники гаража. Один, что помладше – Федор, 20 лет от роду, и второй – на год старше Семён. Фёдор высокий, мускулистый, красивый на лицо, с утра до ночи крутил баранку грузовика, подмигивая и насвистывая вздыхающим по нему девицам.
Семён же, курносый и белесый, будто колосок, следил за тем, чтобы транспорт в гараже всегда был исправен, выявлял на слух любую поломку и устранял её быстро, хоть и ненадолго, потому как с малолетства был невероятно рассеянным.
Как-то ехал он из города домой, так добирался целые сутки. Сначала сел не на свой автобус, уехав в противоположную сторону, а потом вообще умудрился уснуть, проехав свою остановку. Такая вот компания.
Проходя мимо я невольно стал свидетелем их разговора.
– Свадьба?! – озадачился Фёдор.
– Не знаю, — равнодушно ответил Семён, наблюдая за ползущей по его руке божьей коровкой. Солнце било ему прямо в глаза и неимоверно хотелось спать.
Пробиваясь сквозь густую листву, беспардонные лучи щекотали охмелевших друзей, а теплый ветерок доносил до них вкусные запахи жареного мяса.
– Да я тебе говорю, что свадьба! Глянь, какие нарядные! Вон и Любка идёт! И Павлик с баяном. Точно свадьба! Пойдём, а? Сём! — тормоша задремавшего друга, не унимался Фёдор.
Местный музыкант – самоучка Павел, между тем, скрылся за углом, и направился к учителю музыки, приехавшему на лето погостить к своей родне и любезно согласившемуся дать ему несколько уроков по классу игры на аккордеоне.
К тому моменту, когда захмелевшие друзья появились на пороге столовой, поминальный обед был в самом разгаре.
Официальная траурная часть, соболезнования и слёзы осталась позади, гости вовсю обсуждали урожай томатов, озимых и приплод на скотном дворе, в очередной раз пересказывали друг другу историю о том, как скотник из Антоновки поймал целую шайку воров, наколов их главаря на вилы. На столе появлялись всё новые и новые наполненные до краёв блюда с варениками, котлетами и соленьями, подносились бутылки со спиртным и кувшины с компотом.
Кто-то из новоявленных родственников покойной приставал ко мне с расспросами о вступлении в наследство, чем ввел сначала в смятение, а потом и в тихую ярость. Вот уж нашли место и время.
Усевшись за стол, молодые люди принялись угощаться. Душистые напитки, сочное мясо и хрустящие солёные огурчики, словно созданные друг для друга, блаженно наполняли их животы и разомлевшее сознание.
Одно лишь обстоятельство удручало друзей. Не было ни музыки, ни танцев с барышнями, наряженными как куклы на самоваре. И невесты в белом платье почему – то не было видно. И не понятно было кто жених.
– А где невеста? Украли уже? – безуспешно сражаясь с икотой, спросил сидевшего рядом Семён.
– Любаня, запевай! – не дождавшись ответа, он надрывно закричал, перекрикивая гул, нависший в помещении, словно рой пчёл.
Я хотел было остановить ребят, но было уже поздно…
Семён крикнул: «ГОРЬКО!» и стукнул кулаком по столу, задев стоящую у самого края тарелку с голубцами.
Тарелка и её содержимое грохнули на пол на радость проворной собачонке Жучке, пробравшейся в столовую и бегавшей между ног в надежде получить сочную косточку.
Все в недоумении уставились на двух гуляк. Фёдор затянул «Ой, хмелю ж мій хмелю…».
Любаня, готовая провалиться сквозь землю, растерянно и смущённо смотрела то на Федора, то на укоризненно качающих головами родителей.
– Та вы что, хлопчики, Это же поминки. Баба Нина умерла – одёрнула балагур знакомая продавщица из «Сильпо».
Молодые люди замолкли и переглянулись.
Было слышно, как облизываясь и чавкая, Жучка доедала голубец.
Семён повернулся к сидящему с ним рядом мужчине, вероятно приняв его за родственника усопшей, и кивнул головой, пытаясь выразить соболезнования, так как произнести что-либо был уже не в состоянии.
Они молча встали и, пошатываясь, удалились.
На следующий день вся деревня в мельчайших подробностях обсуждала, как Федька и Сёмка бабу Нину поминали.
Константин закрыл книгу. Ему стало грустно. Последний рассказ затянул его сердце тяжелыми воспоминаниями.
«Конечная, читатель», — крикнул ему человек в соломенной шляпе. Костя вдруг понял, что вагон пуст. Аккуратно положив книгу в рюкзак, он вышел на оживлённый перрон.