Тот, кто борется с чудовищами, должен следить
за собой, чтобы самому не превратиться в чудовище.
Фридрих Ницше
4 июня 1920 года.
С самого утра моросил лёгкий летний дождь, превращая пыль на подоконнике в грязные потёки. Вдохнув живительную прохладу, правозаступник Одесского ревтрибунала Потехин прикрыл окно, аккуратно сложил записи и быстрым шагом направился в зал судебных заседаний, куда вот-вот должны были привести его подзащитного.
До этого дня они друг друга не видели. Их просто прикрепили друг к другу — как того требовал новый порядок.
Потехин работал здесь же, этажом ниже. Уже почти месяц он был штатным сотрудником трибунала, так сказать, его рабочим инструментом, таким же, как секретарь, курьер или печатная машинка.
В этот раз ему повезло — он получил материалы уголовного дела для ознакомления не за полчаса, как это часто практиковалось, а накануне дня судебного заседания, что дало возможность обнаружить серьёзные недоработки следствия и подготовить ходатайства.
Сегодня его подзащитный — Степан Кононович Пятницкий, 55 лет, бывший городовой небольшого уездного городка Подольской губернии. Он обвинялся в организации еврейских погромов и убийствах, а ещё в скупке краденого, самогоноварении и, самое главное, — в том, что служил царскому режиму.
Одно только упоминание о прошлом подсудимого значительно отягчало дело. Ведь даже имевшему садистские наклонности красноармейцу суд существенно смягчал бы наказание, но тут — «враждебный элемент».
Потехин знал его лишь по листам дела, исписанным мелким, почти кружевным почерком. Единственным документом, удостоверяющим личность Степана Пятницкого, была справка за подписью старосты деревни, с которой его командировали в Одессу для покупки канцелярских принадлежностей.
Правозаступник остановился возле зала заседаний и посмотрел на часы.
Ровно час дня. В едва освещённом коридоре появилась высокая фигура в окружении нескольких вооружённых человек.
«Видимо, это и есть мой узник тюремного замка», — подумал Потехин.
Конвой сопроводил угрюмого великана в зал. Его морщинистый лоб был едва виден из-под шевелюры седых волос. Взъерошенная борода скрывала худобу бледного лица и придавала всему образу неряшливый вид. Одежда пропахла тюремным воздухом и потом.
Потехин зашёл следом за ними, сел рядом и, глядя в глаза, тихо сказал:
— Степан Кононович, я назначен вашим защитником. У нас с вами мало времени.
Пятницкий кивнул в знак согласия.
Потехин, заметив его отречённый взгляд, на мгновение замолчал и, подбирая слова, добавил:
— В деле… есть нестыковки. Но вы должны понимать… — уже шёпотом продолжил, — здесь слушают не всё и не всех.
Глаза великана вдруг оживились. Впервые за долгое время он увидел человека, неравнодушного к его судьбе.
Спёртый воздух, насквозь пропитанный чужим страхом, наполнился запахом дешёвой махорки, тянувшимся из коридора, где красноармейцы с ружьями наперевес рассказывали пошлые анекдоты.
«Встать. Суд идёт.»
В зал судебных заседаний вошли трое. Председательствующий Днепров и два члена трибунала. Днепров славился своей кровожадностью, но порой мог удивлять. Например, двумя днями ранее он приговорил одного матроса к условному расстрелу, если в течение двух лет он не совершит преступление.
Вместе с ними зашёл с невозмутимым видом обвинитель Иванов.
Судилище началось.
Обвинитель заявил ходатайство о допросе нового, ранее не заявленного свидетеля. Ходатайство удовлетворили без единого слова.
Этот приём Потехину знаком. Новый свидетель — новые факты — новые обвинения.
«Ну что же. Посмотрим», — подумал Потехин.
— Товарищи судьи, — он встал, слегка повысив голос, — прошу вызвать свидетеля Фишера, который находился на месте событий и может подтвердить, что подсудимый не принимал участия в погроме, а, напротив, в тот день укрывал у себя всю его семью, он сейчас находится…
— Достаточно, — не поднимая головы, металлическим голосом перебил председательствующий, продолжая листать свежий выпуск «Известий».
— Товарищи судьи… — продолжил Потехин.
Председатель Днепров поднял глаза.
— Защита, — сказал он, отчётливо выговаривая каждое слово, — уже высказалась. Суд считает дело выясненным. В вызове свидетеля отказать.
— В таком случае прошу истребовать из ГубЧК характеристику подсудимого и материалы по делу о погроме, поскольку все участники были выявлены и…
На лице председательствующего заиграли скулы. Отложив газету, он ещё более раздражённым голосом сказал:
— Отказать. В деле имеется всё необходимое.
Иванов негромко усмехнулся.
Глаза Пятницкого, едва оживившиеся минуту назад, снова потухли.
Потехин медленно сел. Он знал этот тон. Знал, что настаивать бесполезно.
Обвинитель ровным, почти усталым голосом зачитал обвинительный акт.
Приступили к допросу Пятницкого.
Он встал, держа руки по швам, словно нёс службу. В его голосе не чувствовался ни страх, ни отчаяние. Он уже давно принял свою судьбу и ничего не ожидал от этого процесса.
— Признаёте ли вы себя виновным? — спросил председательствующий уже спокойным голосом.
— Нет.
В зале прокатился гул. Днепров стукнул по столу и продолжил:
— Вы хотите сказать, что обвинение против вас ложное?
— Да, — уверенно ответил подсудимый. — В тот день в 5 часов утра мой сын прибежал ко мне и сказал, что начался погром. Мы услышали выстрелы, крики. Ко мне прибежал Фишер с семьёй. В этот день у меня прятался не только он, но и другие евреи. Я не принимал участия в погромах. Но видел среди погромщиков Борщенко и Бурова. Вот они.
Пятницкий указал на двух, сидящих возле окна. Один из них тут же накинул на себя гримасу оскорблённого человека, сжимая в грязных руках кепку; второй — просто отвернулся, что-то бормоча под нос.
В зале вновь стало шумно. Слышался свист. Конвоиры отпустили в адрес Пятницкого оскорбительную реплику, реакции суда на это не последовало.
При просьбе допросить тех, на кого указал Пятницкий, защитник был резко осажен судом.
На лице обвинителя появился лёгкий румянец. «Большая редкость для такого циника», — подумал Потехин.
Начался допрос свидетелей.
Первым давать показания вызвали члена партии Марка Кунце. Его предупредили под протокол, что он должен давать только правильные показания.
— Мы с тремя красноармейцами приехали в Брацлав накануне погрома.
«Надо же какое совпадение», — подумал Потехин. Ему вспомнилось, как он в мае 1919 года, снимая комнату на Большом Фонтане, наблюдал из окна страшную картину: выкрикивая лозунги и оскорбления, пьяные красноармейцы шли во главе озверевшей колонны, призывая убивать и грабить всех евреев.
— Под утро мы увидели вооружённую толпу, громящую город, — продолжал свидетель. — Мои товарищи были убиты, а я спрятался. Категорически утверждаю, что видел этого Пятницкого во главе толпы. Я его ещё со времён царского режима знаю, это бывший городовой. Я остался в городке специально, чтобы собрать материалы и задержать его, потому что все подтвердили, что бандой погромщиков руководил именно он, — захлёбываясь ненавистью, подытожил Кунце.
— У Пятницкого было оружие? — спросил Потехин.
— Нет. Оружия у него не видел. Но, товарищи судьи, результатом погрома было 300 убитых душ.
Потехин отметил про себя: в материалах дела эта цифра не фигурировала ни разу.
Допрошенный по делу другой, не менее ценный для обвинения свидетель Кантолинский Ихель сообщил суду, что, прибыв однажды в Брацлав, он узнал, что во время погрома была убита его тёща, причём люди говорили, что лично Пятницким, который руководил бандой вместе с сыном.
Почесав затылок, он добавил:
— Мой шурин мне рассказал, что слышал, как люди говорили, что Пятницкий лично приказывал всех расстреливать. А ещё он фальшивомонетчик.
— То есть вы лично не видели, что подсудимый совершал убийства и погромы? — приподнявшись, спросил Потехин.
— Но молва же не будет врать, товарищи судьи. Люди же знают, что это всё Пятницкий, — разводя руками, отвечал Ихель.
— Вы когда-нибудь видели у Пятницкого оружие?
— Достаточно, — остановил правозаступника председательствующий. — Свидетель рассказал всё, что знал.
Потехин обратил внимание, как обвинитель поставил галочку напротив своих записей.
И здесь в зал судебных заседаний пригласили молодую девушку, о которой в самом начале ходатайствовал Иванов.
— Я Абрамович Лия Моисеевна, — начала дрожащим голосом свидетельница. — В ночь со вторника на среду в четыре часа утра мы услышали стук в дверь. Не спросив, «кто», мать открыла и была сразу же убита. На раздавшийся выстрел прибежали я и мой отец, Абрамович Моисей Яковлевич. Я просила пощадить отца, но Пятницкий сказал, что мы и тебя, и отца твоего убьём.
Глаза свидетельницы налились слезами, всхлипывая, она продолжала:
— Отца убили, а я осталась жива. Пуля лишь слегка меня задела. Вместе с Пятницким были его сын и зять.
В зале послышалась ругань в адрес подсудимого, свист и топот сапог. Кто-то закричал: «Расстрелять — и дело с концом!»
Потехин понимал, как легко обознаться, приняв ворвавшихся в тёмное время суток негодяев за человека, на которого так настоятельно указывает следователь.
Он приподнялся:
— Вы утверждаете, что видели подсудимого лично? — мягко спросил Потехин, проникшись неподдельным горем осиротевшей в один миг девушки.
— Да… — тихо сказала она. — Это был он.
— Вы сказали, это произошло под утро. При каком освещении вы видели нападавших? — не меняя тона, продолжил Потехин.
— Было темно… но я видела… видела, — она стукнула маленьким кулаком по воображаемой трибуне. Её голос стал писклявым и настойчивым.
— Вы видели или вам показалось? — подавляя в себе чувство жалости, уже жёстче уточнил Потехин.
В зале зашевелились.
— Защита, — резко перебил председательствующий, стукнув по столу, — вы давите на свидетеля.
— Я уточняю обстоятельства, — не меняя тона, ответил Потехин.
— Суд считает показания достаточными, — отрезал Днепров. — Вопросы прекратить. Сядьте, наконец.
На мгновение стало тихо. Стук пишущей машинки прозвучал как пулемётная очередь.
Обвинитель ликовал, расплываясь в довольной улыбке.
Оглянувшись, защитник увидел, как угасал на глазах оклеветанный, растоптанный и униженный человек.
Он понял, что после этих показаний уже ничего не имеет значения, но, собравшись, приготовился к последнему рывку — к прениям.
Первым выступил обвинитель.
Иванов спокойно и размеренно рассуждал о том, что все свидетели дали правильные показания, единогласно обличив подсудимого во всех преступлениях, вменяемых ему, о вреде таких, как Пятницкий, для нового общества и о том, что единственный и верный способ борьбы с контрреволюционерами — это расстрел.
Он не был оригинален. Этот текст за небольшими изменениями он произносил каждый раз, лишь иногда изменяя интонацию.
В зале вновь раздались крики: «Чего вы тянете?», «Смертный приговор — и всё!» Те двое, на которых указывал Пятницкий как на участников погрома, кричали громче всех.
— Граждане-судьи, — начал Потехин.
Но гул не унимался. Тогда председательствующий грозно и настоятельно попросил всех успокоиться.
— Граждане-судьи, — продолжил защитник, — ужасные события захлестнули наш край в прошлом году. Много людей пострадало от погромов, когда, поверив в свою безнаказанность, люди теряли человеческое обличие и целыми толпами шли по улицам убивать, грабить и насиловать невинных людей. Но, уважаемый суд, на скамье подсудимых находится человек, а не вооружённая толпа. Нет ни одного свидетеля, который бы видел моего подзащитного возглавляющим банду погромщиков. Я с трепетом отношусь к показаниям свидетельницы Абрамович, пережившей страшную трагедию. Но если вы внимательно подойдёте к изучению её показаний, то увидите, что при тех условиях рассмотреть нападавших испуганная девушка просто не могла. Я прошу вас, уважаемый суд, быть снисходительными к моему подзащитному и учесть, что, если бы Пятницкий был таким, каким его описали свидетели и каким его представило обвинение, разве смог бы он на протяжении полугода работать в советских учреждениях?
Он говорил эмоционально, воодушевлённо, искренне. Однако его слова не смогли достучаться до тех, в чьих руках была жизнь и честь человека.
Подперев подбородок рукой, председательствующий Днепров демонстративно изображал скуку, остальные члены трибунала, отвернувшись от выступающего, что-то обсуждали, низко наклонившись.
Только двое жадно внимали его словам. Обвинитель и сам Пятницкий.
19 часов 25 минут. После часового совещания суд вынес приговор: расстрелять.
— Приговор может быть обжалован в течение двух недель в Верховный суд… — председательствующий читал ровно, словно заметку в газете. — Ревтрибунал ходатайствует перед президиумом губисполкома об утверждении приговора в течение 48 часов.
Потехин хорошо знал, чем чревато такое ходатайство. Он повернулся к Пятницкому и очень быстро и отчётливо сказал:
— Завтра я приеду к вам, в тюремный замок, и мы вместе напишем кассацию.
Пятницкий не питал иллюзий. Он лишь ждал окончания этого бессмысленного бесконечного фарса. Но, увидев настрой защитника, безропотно согласился.
На следующий день две кассации были поданы.
Оставалось только ждать.
Однако кассационная жалоба Потехина даже не успела покинуть пределы трибунала, когда в тишине тюремного двора лязгнул затвор. Приговор привели в исполнение 7 июня, в 21:00. Досрочно.
Потехин узнал об этом не сразу. Даже сказали это ему как-то вскользь, словно речь шла не о человеке, а о сломавшемся стуле.
Он ничего не ответил. Ему стало невыносимо душно, и, придерживаясь за шершавые стены, он вышел на улицу.
От недавнего дождя, что моросил в день суда, не осталось и следа. Потехин дошёл до ближайшего сквера и тяжело опустился на рассохшуюся скамью.
Он вспоминал события последнего месяца и вдруг впервые отчётливо осознал — он только деталь ржавого механизма. Он нужен лишь для того, чтобы убийство стало законным. Каждое его слово, каждая попытка возразить — лишь лёгкий щелчок шестерёнки, которая всё равно раздавит того, кто оказался под прессом. Завтра снова будет заседание. Приведут человека. И он будет его защищать: возражать, говорить, доказывать, просить… не в силах изменить ничего.
В груди сильно сдавило… Потехин попытался расстегнуть верхнюю пуговицу, но пальцы не слушались.
Стемнело. Воздух наполнился душистым ароматом цветущей акации, беспорядочно летал и опускался на землю тополиный пух.
Потехин продолжал сидеть, не в силах подняться, наблюдая, как мир вокруг медленно погружается во тьму.